Борис Фрезинский
Почему и как три польских еврея оклеветали Илью Эренбурга (факты и размышления)
Декабрь 2015
История
Версия для печати


Часть 2. Подробности о клеветниках Турнере и докторе Шошкесе, а также о сочинителе Ленемане[1]


1. Загадки неслыханного вруна Бернарда Турнера


На Западе цитаты из записок Турнера, появившихся в 1956 году в журнале «Di goldene keyt», гуляли широко[2]. А вот напечатанное десять лет спустя суждение Суцкевера о непричастности Эренбурга к гибели еврейских писателей («обвинения совершенно безосновательны») массовому читателю осталось неизвестно. В условиях холодной войны это мнение было на Западе ни к чему, а потому и реакции, адекватной турнеровским «воспоминаниям», оно там не вызвало. А ведь не брось Турнер журналистику, итоговые слова Суцкевера стали бы для него приговором, дезавуирующим и цель его замысла, и фактическую суть его записок, вынесенную в заголовок: «Моя встреча с Давидом Бергельсоном и Ициком Фефером в советском трудовом лагере Братск». Повторюсь: в 1949 году у отбывающего свой срок в Сибири Турнера никакой встречи с находящимися в Лубянской тюрьме, а потом расстрелянными Фефером и Бергельсоном быть просто не могло. Его записки изначально замышлялись как фальсификация. Понятно, что ограничить себя лишь «рассказом» Фефера и Бергельсона об Эренбурге, погубившем-де писателей из Еврейского антифашистского комитета, Турнер не смог и по ходу дела «украсил» его многими придуманными сюжетами, подробностями и деталями — он действительно был врун от души (мы к этому еще вернемся).


Вот, например, фрагмент из «воспоминаний» Турнера, якобы основанных на словах Фефера и Бергельсона:


Антисемитский курс уже всем бросался в глаза. И вот, во время этой акции, произошел арест членов [Еврейского] антифашистского комитета, что стало началом тотальной борьбы против евреев и еврейской культуры в Советском Союзе. Главным свидетелем против арестованных, который обвинял их в еврейском национализме и сионизме, был Илья Эренбург. Он приложил также руку к арестам многих других евреев, в том числе своих близких, возможно для того, чтобы спасти собственную шкуру. Даже Лозовского, своего ближайшего друга, он передал в руки НКВД[3].


Разумеется, Эренбург хорошо знал Лозовского — познакомился с ним еще в 1909-м в Париже, потом встречался уже как с заместителем министра иностранных дел Молотова летом 1940-го, а еще позже, конечно не часто, но всю войну, — как с председателем Совинформбюро. Тем не менее близкими друзьями они никогда не были.


Приведу перечень некоторых, не обязательно связанных с Эренбургом, нелепостей, которые, ссылаясь на Фефера и Бергельсона, живописует Турнер.


Вместе с ними в лагере будто бы сидел Перец Маркиш, сочинивший там большую (шесть-семь густо исписанных тетрадей!) трагическую поэму «Третья Римская империя»; ее во время обыска у него нашли, отобрали и переслали в Москву, откуда пришел приказ: Маркиша арестовать и поместить в одиночную камеру. Из одиночки тот переслал Бергельсону записку с сообщением, что против него готовят новый процесс. Затем Маркиш из лагеря исчез (как проницательно замечает Турнер, навсегда). Эту легенду нет необходимости даже комментировать.


Столь же сомнителен рассказ о Ванде Василевской и Корнейчуке, которые в Москве конца 1940-х вместе с еврейскими писателями критически осуждали антисемитский курс власти, и Эренбург в этом участвовал.


Фефер, в изложении Турнера, видел на Лубянке Лозовского со сломанной рукой и с иссиня-черным от кровоподтеков лицом; от избиений тот и умер, а вовсе не кончил самоубийством, как поговаривали (где поговаривали — неясно, видимо в лагере). В действительности Лозовского расстреляли в 1952-м вместе с Фефером и Бергельсоном.


Уже от себя лично Турнер пишет, что в 1943 году в куйбышевском «Гранд-отеле» встречался с полковником Красной армии Фефером и с Михоэлсом перед их поездкой в США. На самом деле Михоэлс направился в США из Ташкента, где вместе с театром находился в эвакуации, и летели они с Фефером через Иран, а все инструкции по части поездки получили не в Куйбышеве, а в Вашингтоне в советском посольстве…[4]


Привирать Турнер, судя по всему, вообще любил, но чтобы понять, почему он решил оклеветать Эренбурга, разберемся сначала с его биографией. Есть три ее версии. Первую можно найти уже в журнале «Di goldene keyt» — в кратком редакционном примечании к его запискам. Написано это, понятно, со слов самого Турнера:


Бернард Турнер, автор этих воспоминаний, живущий сейчас в Израиле, являлся в 1941–1943 годах корреспондентом лондонской газеты «Дейли геральд» и тель-авивской газеты «Давар» в Москве. В 1943 году он был приговорен к десяти годам трудовых лагерей. После смерти Сталина был освобожден и, после различных перипетий и страданий, в конце концов выбрался из СССР и приехал в Израиль, где пишет сейчас книгу о пережитом[5].


Вторая версия изложена в 2007 году его дочерью Альмой, родившейся в 1955-м и, как следует из приводимого ниже текста, отца не помнившей. Написано это, соответственно, со слов ее матери:


Турнер Бернард Вольфович, 1907 года рождения, место рождения Польша, г. Краков. Работал в 1940–1944 гг. в Москве корреспондентом одной из швейцарских газет. Был репрессирован в 1944 г. В 1953 году на поселении в г. Сызрань Куйбышевской обл. познакомился с моей матерью Бергис Мирдзой Ивановной. В октябре 1955 г. был выслан из страны, через Венгрию отправлен в Израиль к брату Турнер Егошуа Вольфовичу в г. Хайфа. Находился там на излечении в санатории до февраля 1956 года, откуда прислал два письма и посылку. Произошла путаница в адресах, связь с ним прекратилась. После множественных сообщений в 1964 году пришло единственное письмо от Турнер Егошуа Вольфовича, в котором он сообщил, что отец выехал в Европу и связи с ним нет. <…> По запросу в генеральную прокуратуру я получила сообщение, что отец реабилитирован в 90-е годы[6].


Наконец, третий — английский — текст связан с польским художественным фильмом на идише «Undzere kinder» («Наши дети»; 1948) об узниках гитлеровского гетто в Лодзи. Копию этого фильма, считавшегося утраченным, израильский бизнесмен Бернард Турнер в 1979-м при загадочных обстоятельствах купил где-то в Европе и восстановил для показа в Израиле. Отвечая на вопросы корреспондента американского журнала о своей замечательной находке, он дал и рекламное интервью о себе — это и есть третий вариант его биографии. Турнер, несомненно, мог бы стать еврейским бароном Мюнхгаузеном, если б вовремя не бросил журналистику. Вот что было напечатано с его слов:


Для Бернарда Турнера, крепкого 73-летнего джентльмена, «полного энергии и жизни», как он сам говорит о себе, это (обнаружение фильма «Undzere kinder». — Б.Ф.) далеко не единственный яркий эпизод в биографии, которая сама по себе могла бы послужить основой для потрясающего кинотриллера.

Родившийся в Польше, он получил образование в Англии, где прожил несколько лет, работая журналистом. С началом Второй мировой войны он был направлен в Москву, где в течение двух лет, с 1941-го по 1943-й, являлся дипломатическим корреспондентом. Он писал одновременно для британской газеты «Daily Herald» и для газеты «Давар» (Тель-Авив, тогда — Палестина), главным редактором которой в то время являлся Залман Шазар, будущий президент Израиля[7].

Чтобы обойти чрезвычайно суровую цензуру, Турнер использовал тайный способ пересылки своих корреспонденций. Однако в 1943 году он был разоблачен и арестован. <…> «Я был приговорен к расстрелу, который затем заменили на 25 лет лагерей в Сибири».

Он провел около одиннадцати лет в различных трудовых лагерях. «Вскоре после того, как в 1953 году глава КГБ Лаврентий Берия был расстрелян за государственную измену, меня освободили. Однако меня отправили на поселение в сибирский поселок в 200 милях от места освобождения и приказали не покидать его».

Тем не менее оттуда он бежал в Москву, где нашел приют в шведском посольстве. Там он провел 18 месяцев, подружившись за это время с Кнутом Хаммаршельдом, первым секретарем посольства и племянником генсека ООН Дага Хаммаршельда.

Ему был предложен въезд в Швецию, но он хотел перебраться в Израиль. В конце концов ему удалось получить выездную визу, и в 1956 году он из Москвы напрямую направился в Тель-Авив. Короткое время поработав в Израиле журналистом, он принял участие в коммерческом предприятии, оказавшемся весьма успешным.

Его женитьба тоже представляет собой сказочную историю. Он и его жена Ада еще детьми вместе играли в их родном польском городе Кракове. Разлученные более чем на тридцать лет, они вновь случайно встретились в 1957 году в Тель-Авиве[8].


Несмотря на нестыковки в приведенных текстах и встречающиеся там откровенные басни, суммируя все три версии, мы получаем некоторое представление о биографии Турнера — правда, с массой белых пятен. Главным из них остается его жизнь до осени 1941 года. Вот итоговая биосправка.


Турнер Бернард Вольфович родился в Кракове в 1907 году, а образование получил в Англии, где и начал работать журналистом. Осенью 1941-го в качестве корреспондента газет «Daily Herald» (Лондон) и «Давар» (Тель-Авив) он появился в Куйбышеве и поселился в «Гранд-отеле»[9]. В Куйбышеве его и арестовали в 1943-м по вполне стандартному обвинению в шпионаже, что почему-то не вызвало дипломатического скандала. Выскажу осторожное предположение: у Турнера оставался польский паспорт — тогда британское посольство вполне могли не проинформировать о его аресте, да и обыск у него в номере становился менее скандальным. Нельзя исключить и варианта, что в 1930-е годы он вернулся в Польшу, а осенью 1939-го, попав в советскую зону оккупации, стал гражданином СССР. Впрочем, к обсуждению сюжета с арестом Турнера мы еще вернемся.


Отсидев свой десятилетний срок, Турнер был отправлен на поселение в Сызрань (тогда Куйбышевской области), где познакомился с местной жительницей Бергис М.И., родившей от него дочь Альму. В 1955-м ему каким-то образом удалось выбраться из СССР, и он оказался у брата в Хайфе, некоторое время лечился и одновременно писал записки, напечатанные Суцкевером в 1956-м. Вскоре женился на некой Аде, с которой был знаком еще в детстве, а потом встретился в Тель-Авиве. Работу журналиста Турнер сменил на весьма успешный бизнес. Умер он в 1987-м и похоронен в Тель-Авиве.


 Надгробие Бернарда Турнера на кладбище «Кирьят-Шауль». Тель-Авив
 Фотография с сайта billiongraves.com


Вспомним слова Ильи Эренбурга: «Я не знаком с… Турнером». Вполне это допускаю, хотя Турнер в Куйбышеве и мог попадаться ему на глаза. Эренбург находился там в качестве корреспондента Совинформбюро с середины октября до конца декабря 1941 года. Приведу здесь фрагмент его воспоминаний:


Повезли нас (с 15 октября. — Б.Ф.) в пригородном вагоне; было очень тесно — трудно повернуться, а ехали мы до Куйбышева пять дней. Состав был длинный; в спальном вагоне разместились дипломаты, в другом вагоне — работники Коминтерна… <…> В Куйбышеве мы переночевали у редактора газеты «Волжская коммуна», потом несколько дней прожили в общежитии «Гранд-отеля», откуда нас выселили: англичане потребовали места для горничных посольства. <…> Потом мы получили жилье. <…> Иностранные корреспонденты изводили меня жалобами: почему их не пускают на фронт, почему привезли в Куйбышев и говорят, что нужно помечать телеграммы Москвой?.. Они жили в «Гранд-отеле», много пили, порой угощали [Евгения] Петрова и меня виски или водкой. Они считали, что через месяц-другой Гитлер завоюет всю Россию, утешали себя и нас тем, что борьба будет продолжаться в Египте или в Индии[10].


Легко представить себе в группе иностранных корреспондентов и фигуру польского еврея Бернарда Турнера, не знакомого Эренбургу лично, а может быть, и не интересного ему — человеку, писавшему несколько статей в день для советских центральных и военных газет и для телеграфных агентств Англии, США, Швеции и Латинской Америки (через Совинформбюро), человеку, убежденному в необходимости для страны того, что он делает, и говорившему с бездельничавшими западными коллегами вполне саркастично[11].


А уж корреспондент Турнер, в начале осени 1941-го поселенный в куйбышевском «Гранд-отеле», никак не мог не знать, что в Куйбышеве находится не чуравшийся иностранцев и всемирно знаменитый советский журналист Илья Эренбург — к тому же еврей, никогда этого не скрывавший…


Размышляя о том, что же толкнуло Турнера оклеветать советского «журналиста № 1», нельзя не подумать об очевидной зависти к мировой славе коллеги — зависти, особенно сильной на фоне неприметности, незначительности собственной судьбы, не говоря уже о везучести Эренбурга, уцелевшего в самые мрачные сталинские времена, — опять же на фоне собственного ареста в 1943-м и десятилетнего заключения в сибирском лагере. Скорей всего, именно зависть к невероятно удачливому (по советским стандартам) Эренбургу подвигла Турнера сфальсифицировать рассказы казненных Фефера и Бергельсона. К тому же эта фальсификация разом делала Турнера автором мировой сенсации, человеком, которого не могла не заметить журналистская среда. Не исключаю, что было это и местью стране, упекшей его в лагерь на десять лет: обвинения против видного советского писателя и журналиста Турнер в пору холодной войны мог считать уроном для СССР.


Здесь в самый раз обратиться к еще одной загадке, связанной с Турнером: к тому, что могло послужить поводом к его аресту в 1943-м (не считая нелегального способа пересылки корреспонденций, упомянутого им в приведенном выше интервью). Единственная и, думаю, серьезная информация на сей счет была обнаружена самарским литератором А.Е.Павловым в архиве МИДа. Разыскивая там материалы о Куйбышеве военных лет, он наткнулся на письмо Турнера в редакцию газеты «Правда», датированное 1943 годом и связанное с местным «Гранд-отелем», куда доступ советским гражданам был закрыт и где иностранцев кормили специально поставляемыми в город продуктами. Вот что пишет Павлов, возможно и не догадываясь о последствиях такого письма для судьбы Турнера, а потому комментируя его текст вполне иронично:


Корреспондент «Дейли геральд» Турнер, потеряв традиционную английскую выдержку, обращается с жалобой на самарскую, отнюдь не джентльменскую, гостеприимность. И не куда-нибудь по ведомству иностранных дел он обратился, а в газету «Правда». Не иначе как по примеру россиян, ищущих правды и защиты. Никак не мог мистер Турнер смириться с тем, что в ресторане «Гранд Отеля» месяцами не подают чай, кофе, какао и другие напитки. Вместо обозначенных в меню 20 блюд — двадцати!!! — можно заказать одно или два, никак не больше. А продукты для дипломатического корпуса исчезают черным ходом. Прямо на глазах голодного гостя нагло проносят корзины с редисом и салатами, и все это исчезает неведомо где. «Я пришел в редакцию, — жаловался он, — как к коллегам по профессии, чтобы честно сказать о ненормальном положении с обслуживанием иностранцев в "Гранд Отеле", а не смеяться в кулуарах, как это делают некоторые иностранцы, или же пишут об этом за границу»[12].


Нельзя исключить, что именно эта жалоба из почтового ящика в Куйбышеве или прямо из редакции «Правды» попала в НКИД к заместителю наркома небезызвестному В.Г.Деканозову, будущему подельнику Л.П.Берии, вместе с ним расстрелянному в конце 1953‑го. Визы Деканозова на жалобе нет, но, наверняка, сигнал в соответствующие органы был тотчас же отправлен…


2. Кто вы, доктор Шошкес?


О докторе Шошкесе, как почтительно именует мэтра Леон Ленеман (он был младше Шошкеса на восемнадцать лет), читатели СССР узнали из напечатанной в 1990 году седьмой книги «Люди, годы, жизнь», где мемуарист и одногодок Шошкеса заимствовал уважительную формулу Ленемана, сопроводив ее признанием, что с обоими лично, как и с третьим, Турнером, не знаком. Комментируя это издание мемуаров, я тоже ничего о докторе сказать не смог, не знал даже, что значит в его случае слово «доктор». Так в аннотированном именном указателе появилось бессодержательное: американский журналист.


Теперь, познакомившись с книгой Ленемана «LatragédiedesjuifsenURSS» («Трагедия евреев в СССР»), убедился, как часто там приводятся без каких-либо ссылок на источник различные байки доктора Шошкеса и прочих «знатоков» советской жизни, более того — даже анонимным слухам придается значение правдивого факта[13]. Однако разговор об этом сочинении оставим напоследок, а пока представим биографическую справку о Шошкесе, главном информаторе Ленемана.


Хаим Шошкес (1891–1964) родился в Белостоке (тогда — Россия), учился в университетах Харькова, Гента и Брюсселя, получив ученую степень по экономике (вот почему «доктор»), в 1914-м вернулся в Россию, работал в Харькове в системе кредитной кооперации и входил в совет местной еврейской общины. В 1921-м переехал в Варшаву, служил в представительствах «Джойнта» и ХИАСа, возглавлял еврейский кооперативный банк. В межвоенной Польше свои поездки по городам и местечкам Шошкес описывал в путевых заметках, которые печатались в варшавской ежедневной газете «Haynt» («Сегодня»). Писал и о заграничных путешествиях — так, в 1936-м издал обширный труд о Советском Союзе. Осенью 1939-го он короткое время входил в состав варшавского юденрата, но сумел (вместе с женой и сыном) по подложным документам выбраться из оккупированной нацистами страны и оказался в Нью-Йорке. В 1940–1941 годах Шошкес — почетный консул Польши в США. С 1941-го и до конца своих дней он входил в редакцию нью-йоркской ежедневной еврейской газеты «Morgn zhurnal» (позже преобразованной в «Der tog-Morgn zhurnal»). В журналистике Шошкес сделал себе имя путевыми заметками о еврейских общинах мира. Его последняя книга называется «Tsvishn yidn in vayte lender» («Среди евреев в дальних странах»)...[14]


 Митинг в годовщину восстания в Варшавском гетто. Нью-Йорк. 1944
 В центре — мэр Нью-Йорка Фьорелло Ла Гуардия, у микрофона — бывший главный раввин
 Вильны Ицхак Рубинштейн, за его спиной в черном костюме — доктор Хаим Шошкес.
 Во втором ряду стоят также еврейский писатель Шолом Аш и польский поэт Юлиан Тувим
 (первый и второй слева).
 Фотография из собрания Еврейского научного института YIVO, Нью-Йорк


В 1956-м несколько американских еврейских писателей и журналистов добились разрешения на въезд в СССР. Шошкес был среди них. Его главным образом интересовала встреча с родственниками расстрелянных советских еврейских писателей. Общения с Эренбургом он не искал, да, наверное, и не ожидал выудить из него какую-либо полезную для себя информацию. Нужные сведения об Эренбурге — скажем, его адрес — он в Москве узнал и использовал, разукрашивая выдумки Турнера. (Все «сведения» Шошкеса воспроизвел в своей книге Ленеман, хотя — это очень заметно — ему было непросто выдавать такие картинки за правду.)


Шошкес наверняка понимал, что советское литначальство вряд ли пожелает организовать ему встречу с родственниками репрессированных. А потому постарался убедить аппаратчиков Союза писателей: такая встреча полезна для СССР. Его принял тогдашний первый секретарь Союза советских писателей Алексей Сурков[15], которому Шошкес и объяснил: для СССР будет гораздо выгодней, если евреи других стран узнают, что семьи погибших еврейских писателей — заботами государства — возвращены в свои квартиры и обеспечены всем необходимыми, нежели если на Западе будут думать, что с ними всё по-прежнему плохо. Сурков с этим согласился; надо думать, вскоре он получил нужное «добро» и поручил Константину Симонову такое мероприятие провести. На него пригласили чудом оставшегося в живых поэта Самуила Галкина (сразу после ареста его разбил паралич, он был помещен в тюремную больницу и так уцелел), вдову поэта Переца Маркиша и других. Встречу с ними Шошкес живописно изобразил Ленеману, как и встречи с другими секретарями правления Союза писателей. Замечу, что корреспонденту нью-йоркской газеты пришлось общаться отнюдь не с худшими в команде этих секретарей: Сурков, Михалков, Полевой, Симонов. Забавно, что ему особенно понравился гимнюк Сергей Михалков — помните: «Нас вырастил Сталин на верность народу…»?


В том же году уже в США Шошкес встретился с вдовой еврейского писателя Мойше Бродерзона (осужденного в 1952-м, освобожденного в 1955-м, перебравшегося затем в Польшу и почти сразу там умершего) и от нее узнал о процессе по делу ЕАК, постановившем расстрелять всех обвиняемых, кроме академика Лины Штерн. На Западе эта информация стала сенсацией (там считалось, что еврейских писателей в СССР ликвидировали без суда и следствия). А еще Шошкес узнал, что Фефер на этом процессе выступал свидетелем обвинения, но все равно был приговорен к высшей мере. Передавая эти сведения Ленеману, Шошкес пожалел вдову и дочь Фефера и не назвал его имя. Но подлинными фактами он не ограничился. Вспомнив, что в записках Турнера, якобы со слов Фефера и Бергельсона, главным виновником ареста еврейских писателей объявлен Илья Эренбург, Шошкес решил поручить ему роль второго свидетеля обвинения на процессе ЕАК. Этот сюжет он разукрасил живописными деталями об эренбурговском автомобиле, роскошной квартире в доме № 8 по улице Горького и пр. и пр.


В книге Ленемана эти байки Шошкеса приводятся сразу после его сообщения о неназванном первом свидетеле обвинения на процессе ЕАК (то есть о Фефере): «Вот еще один свидетель обвинения. Доктор Шошкес не поколебался выставить его имя на всеобщее осуждение. Это имя — Илья Эренбург». Странная оговорка об отсутствии колебаний делает текст не совсем ясным. Кем Ленеман считал Шошкеса — уверенным обвинителем или беспардонным сочинителем? И кем считал он самого себя — историком, желающим понять истину, или безответственным журналистом, бездумно повторяющим что попало?


Эренбург в своих мемуарах, процитировав по книге Ленемана рассказ о себе, сочиненный Шошкесом, вспомнил старую русскую пословицу: «Господь любит праведника, а господин ябедника». Приведу здесь две другие русские пословицы на ту же тему: «Клевета, что уголь: не обожжет, так замарает» и «Клеветники на том свете раскаленные сковороды лижут»[16]. Вторая, боюсь, не имеет подтверждающей ее статистики, поэтому не берусь сказать, что в итоге стало с языком доктора Шошкеса…


3. Его книга умерла раньше автора


И снова о Леоне Ленемане. Начнем, системы ради, с биосправки.


Журналист Леон (Арье) Ленеман родился в 1909-м и до самого начала Второй мировой войны жил в Варшаве. Он окончил педагогический факультет Варшавского университета и Высшую школу журналистики, а печататься (на идише и по-польски) начал еще в студенческие годы, в 1926-м. Работал в крупной ежедневной газете «Der moment» и на варшавском радио, участвовал в сионистском движении. В сентябре 1939-го бежал из немецкой в советскую зону оккупации Польши, в Белостоке был арестован и сослан в Ухтижемлаг (Коми АССР). В ноябре 1941-го освобожден вместе с другими амнистированными поляками[17], скитался по Союзу, жил в Узбекистане, в конце 1944-го перебрался в Москву, работал там редактором польского информационного агентства «Polpress» и одновременно корреспондентом нью-йоркского Еврейского телеграфного агентства. В апреле 1946-го вернулся в Польшу, а в ноябре 1947-го уехал в Париж и там остался. Был главным редактором ряда парижских изданий на идише и одновременно — корреспондентом газет, выходивших на идише в Тель-Авиве, Нью-Йорке, Монреале, Буэнос-Айресе, Сан-Паулу и Йоханнесбурге. Сотрудничал также с франкоязычной прессой. Опубликовал несколько книг, включая наиболее известную — о трагедии евреев в СССР (в 1958-м она вышла на идише в Буэнос-Айресе, а в 1959-м по-французски в Париже)[18]. Скончался в 1997-м.

Про опус «La tragédie des juifs en URSS» здесь уже немало сказано. Добавлю, что даже известные анекдоты выдаются в нем за достоверные эпизоды. Так, например, Ленеман приводит (не знаю, с чьих слов) по сей день кочующий у нас из книги в книгу анекдот о том, как на писательском собрании в Москве, где ненавистники Эренбурга один за другим поносили его роман «Буря», Илья Григорьевич в конце концов не вытерпел, взял слово и сказал, что очень внимательно относится ко всем читательским откликам, но особенно ценит такой. Тут он достал из кармана письмо и с удовольствием зачитал хвалебные слова о «Буре», а затем, выждав паузу, назвал автора письма: И.В.Сталин. Анекдот этот приводится Ленеманом как реальный факт, а письмо Сталина в его цитации выглядит неотразимо: «Mon chere Ilya!.. Bravo!..» Узнаете стиль Иосифа Виссарионовича? Жаль только, анекдот воспроизведен без его эффектного финала: писатели, бранившие «Бурю», стали выступать по второму кругу, уже хваля ее…[19]


«La tragédie des juifs en URSS» — книга по истории, но, выражаясь деликатно, книга журналистская (в худшем значении этого слова). Главный для нас ее сюжет начинается в 1949-м. Именно в связи с событиями того черного года Илья Эренбург написал: «Ложь всесуща и всесильна, но, к счастью, она не вечна»[20].


Почему узнавший на себе, что такое советский концлагерь, Ленеман поверил запискам Турнера «Моя встреча с Давидом Бергельсоном и Ициком Фефером в советском трудовом лагере Братск» и подробно, хотя не всегда точно, пересказал их в своем опусе? Думаю, прежде всего потому, что Турнер использовал самый опасный вид лжи: он подмешивал к ней стопроцентную правду. Турнеровские записки начинаются с детального и правдоподобного описания того, как в 1949-м его, в колонне заключенных, этапировали из одного лагеря в другой. Этот другой лагерь, где — по Турнеру — находились Фефер и Бергельсон, описан тоже подробно и, как кажется, вполне достоверно. И лишь после этого идет главное в записках — то, что вынесено в их заголовок.


В 1948–1950 годах в Советском Союзе был ликвидирован Еврейский антифашистский комитет, закрыты газета «Эйникайт», издательство «Дер эмес», ГОСЕТ и прочие еврейские культурные учреждения. Имена еврейских писателей перестали упоминаться в советской печати. Однако никакой официальной информации о происходившем из СССР не поступало, только слухи ползли… Все это не могло не вызывать в еврейских кругах Запада серьезную тревогу.


В те годы контакты западных журналистов с деятелями советской культуры были практически исключены. Лишь в редких случаях, когда кто-либо из советских писателей, артистов или музыкантов оказывался за рубежом, журналисты пытались задать ему свои вопросы, а в ответ получали увертки и нежелание говорить о политике. Людям на Западе и в голову не приходило, что творится в СССР, в каких условиях абсолютной несвободы живет его население.


В шестой книге воспоминаний Эренбург (пожалуй, единственный еврей из всех советских писателей, кого тогда выпускали за границу по делам «борьбы за мир») рассказал об ужасе, который испытывал в тогдашних зарубежных поездках (отказ от них тоже не сулил ему ничего хорошего). Весной 1949-го заместитель заведующего Отделом пропаганды ЦК ВКП(б) Ф.М.Головенченко объявил в большой московской аудитории, что арестован враг народа № 1 Илья Эренбург. Узнав об этом, Илья Григорьевич, чтобы прояснить свою судьбу, рискнул написать лично Сталину[21]. В ответ на запрос его как ни в чем не бывало вновь стали широко печатать и тут же направили на конгресс сторонников мира в Париж, а бежавшего впереди паровоза Головенченко, понизив в должности, перевели на другую работу. В Париже Л.Арагон и Э.Триоле забросали Эренбурга вопросами: что происходит в СССР, что такое космополиты, что означает раскрытие псевдонимов писателей еврейского происхождения, пишущих по-русски? «Это были свои люди, я их знал четверть века, — признавался И.Г. — но ответить не мог»[22]. Аналогично ощущал себя и писательский генсек Фадеев (по должности обязанный визировать все гэбэшные бумаги и в итоге в 1956-м застрелившийся); вот его слова, сказанные в Париже: «А меня вчера замучил Фаст — хотел, чтобы я ему все объяснил… Эх, Илья Григорьевич!.. <…> Давайте лучше выпьем коньяку»[23].


Вспоминая кошмарную пресс-конференцию в Лондоне в 1950-м, Эренбург не упоминает публичных расспросов о судьбе еврейских писателей[24]. Но они описаны корреспондентом Би-би-си А.М.Гольдбергом:


Западные журналисты, собравшиеся на пресс-конференции, были почти все воинственно настроены, так что от Эренбурга требовалась немалая смелость выступать перед ними. В течение двух часов он доблестно держал оборону, увертываясь от одних вопросов и парируя другие контрвопросами, скрываясь в полуправде и двусмысленностях, отчаянно стараясь избежать прямой лжи. В конце концов, однако, натиск, я полагаю, стал слишком сильным для него, так как он все ж таки сдался и сделал несколько заявлений, которые оказались умышленной ложью…[25]


В мае 1954-го Сталин уже лежал в мавзолее, но расстрелянных еврейских писателей еще не реабилитировали. Эренбург приехал в Париж вручать Пьеру Коту премию мира и поначалу жил у него дома на парижском острове Сен-Луи. Но потом потребовалось переехать в отель, и тут корреспонденты стали «московского гостя» одолевать. Трижды пытался задать ему свои вопросы и Ленеман (однажды даже поймал его в холле отеля «Royal Monceau», но Эренбург сказал, что не имеет времени для беседы, и Арагон тут же увел его с собой). От всего этого у Ленемана — и, надо думать, не только у него — возникло предвзятое отношение к Эренбургу: раз увертывается, значит к чему-то причастен…


Рассказывая в мемуарах о поездке августа 1954-го в Латинскую Америку для вручения премии мира Пабло Неруде, Эренбург даже не упомянул о пресс-конференции в Буэнос-Айресе, хотя на ней его тоже засыпали все теми же вопросами (и Ленеман об этом пишет).


Потому-то, думаю, в 1956-м Ленеман так легко принял записки Турнера за правду и в своей книге их пересказал — но довольно небрежно: с самого начала перенес так называемую встречу Турнера с Фефером и Бергельсоном с 1949 года в 1950-й[26].


В иных случаях он приводит откровенно липовые сюжеты, не называя их сочинителей. Скажем, обнародованный где-то в Канаде со слов вдовы безымянного советского дипломата душераздирающий рассказ: якобы энкэвэдэшники любезно позволили женам арестованных еврейских писателей Д.Гофштейна, П.Маркиша, С.Галкина и Д.Бергельсона издали посмотреть, как будут депортировать их мужей. Жены, согласившись с условием, что никто из арестантов их не увидит, поздно вечером приехали на специальную станцию, куда писателей под вооруженной охраной доставили на «черном вороне» и погрузили в товарняк (Бергельсона к тому же тащили на носилках). Отправка датирована 19 декабря 1948 года, когда в действительности за решеткой находился только Гофштейн, а остальные еще были на свободе...


Вслед за этим бредом Ленеман жалуется на еврейских коммунистов в Париже, объявивших его книгу клеветнической и позорящей СССР, а его самого — «еврейским Кравченко». В 1949 году на Западе имя Кравченко было широко известно; упоминала его тогда и советская печать. Сейчас о нем никто уже не помнит. Потому — необходимая справка: Виктор Андреевич Кравченко (1905–1966) — советский инженер, в 1943 году приехавший в США для работы в закупочной комиссии, а в 1944-м ставший невозвращенцем; автор написанного в США антисталинского бестселлера «Я выбираю свободу» (только во Франции его тираж достиг 500 тысяч экземпляров). Редактируемая Луи Арагоном газета Французской компартии «LesLettresfrançaises» обвинила эту книгу во лжи против СССР. В ответ Кравченко подал на ФКП иск за клевету. Очень долгий процесс (тогда названный процессом столетия) Кравченко триумфально выиграл. Он погиб в США при непроясненных обстоятельствах (не исключено, что был ликвидирован).


Против команды лжецов (Турнера, Шошкеса и Ленемана) никто никаких процессов не возбуждал. Они благополучно покоятся под монументальными надгробиями в Тель-Авиве, Нью-Йорке и Париже. Достойным гонораром за все их байки, какими бы причинами эти байки ни обосновывались, стало тихое забвение. Теперь никому не придет в голову обращаться к этим текстам, поскольку опубликованы подлинные документы о процессе ЕАК, где сказано, когда и как всё было, и названы имена всех жертв и палачей. Автор сомнительного опуса о трагедии евреев в СССР до этого времени тоже дожил.


[1] Окончание. Начало см.: «Народ Книги в мире книг» № 118.

[2] См., например: Le Monde. 1957. 22 août; The Spectator. London, 1957. Num. 6727 (24 May). P. 675; Dissent. 1957. Vol. 4. Num. 1. P. 88–91; The Canadian Jewish Review. 1957. June 14. P. 9; Pinkus B. The Soviet Government and the Jews, 1948–1967: A documented study. Cambridge; New York, 1984. P. 214–217.

[3] Turner B. Mayn bagegenish mit Dovid Bergelson un Itsik Fefer in sovetishn arbet-lager Bratsk // Di goldene keyt. Tel-Aviv, 1956. № 25. Z. 36.

[4] См.: Вовси-Михоэлс Н. Мой отец Соломон Михоэлс. Тель-Авив, 1984. С. 203; Костырченко Г.В. Тайная политика Сталина. М., 2001. С. 238.

[5] Di goldene keyt. Tel-Aviv, 1956. № 25. Z. 33.

[6] Благодарю Рудольфа Оцупа, обнаружившего этот текст в русском интернете (заявка № 1127939 от 01.12.2007 на сайте телепрограммы «Жди меня»: poisk.vid.ru) и мне его приславшего. Егошуа Турнер (брат Бернарда) действительно жил в Хайфе и умер там в 1999 году, как сообщил мне Карл Штивельман, по моей просьбе наводивший справки в израильских источниках.

[7] В действительности главным редактором «Давар», первой ежедневной газеты еврейского рабочего движения, выходившей на иврите, в то время являлся Берл Кацнельсон. Шазар сменил его лишь в 1944-м, когда Турнер уже сидел в сибирском концлагере.

[8] Kramer A. The Miraculous Recovery of a Film // Pioneer Woman. 1980. September. P. 12.

[9] Благодарю Карла Штивельмана, сообщившего мне, что в 1942 году в газете «Давар» были опубликованы как минимум пять корреспонденций Турнера из Куйбышева: 13 марта — «Еврейские новости из СССР» (сообщения о жизни эвакуированных евреев в Куйбышеве, Алма-Ате, Бухаре); 26 марта — «О ходе войны и перспективах мира»; 23 апреля — «Еврейский центр в Самарканде»; 16 июля — «Польская коммунистическая газета о союзе между СССР и Англией» и «Смена руководителя в польском представительстве в России».

[10] Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь: [В 3 т.]. М., 2005. Т. 2. С. 291–292.

[11] Во всяком случае, вспоминая зарубежных корреспондентов, еще весной 1942-го вернувшихся из Куйбышева в Москву, Эренбург называет лишь запомнившихся: тех, кто приходил к нему в гостиницу «Москва» (Шапиро, Хендлер, Шампенуа, Верт; в другом месте еще и Стоу, Хиндус…). Турнер же оставался в Куйбышеве, может быть проезд в Москву в 1942-м ему попросту не разрешали…

[12] Павлов А.Е. Запасная столица. Самара, 2002. С. 48.

[13] Благодарю Джошуа Рубинштейна, отыскавшего в библиотеке Гарвардского университета книгу «La tragédie des juifs en URSS» и приславшего мне ее скан. Очень признателен Борису Кагановичу за перевод для меня многих страниц этого опуса, содержание которых я здесь пересказываю.

[14] См., например: Leksikon fun der nayer yidisher literatur. Nyu-York, 1981. Band 8. Shp. 558–559.

[15] Тогда должность главного лица в Союзе писателей, как и в КПСС, была переименована из генсека в первого секретаря; потом Брежнев вернул слово «генсек» в партии, но оставил писателей при первом секретаре.

[16] Даль В.И. Пословицы русского народа. М., 1957. С. 186.

[17] В Лондоне 30 июля 1941 года глава правительства Польши в изгнании генерал В.Сикорский и советский посол И.М.Майский подписали соглашение об амнистии всех польских граждан, содержавшихся тогда в заключении на территории СССР (то есть не расстрелянных сразу после ареста). Соглашение «ратифицировал» лично Сталин, что приняло форму Указа Президиума Верховного Совета СССР от 12 августа 1941 года.

[18] См., например: Leksikon fun der nayer yidisher literatur. Nyu-York, 1963. Band 5. Shp. 343–345.

[19] См., например, версию этого анекдота в книге: Борев Ю.Б. Сталиниада. М., 1990. С. 338–339.

[20] Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. Т. 3. С. 147.

[21] См.: Эренбург И.Г. На цоколе историй…: Письма, 1931–1967. М., 2004. С. 351.

[22] Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. Т. 3. С. 127. За рубежом любой советский человек мог сообщать только официальную информацию, иначе по возвращении домой его ждали большие неприятности.

[23] Там же. С. 148. Говард Фаст (1914–2003) — американский писатель, еврей и коммунист, под влиянием западной информации о гибели еврейских писателей в СССР начал прозревать и задавать вопросы советским коллегам.

[24] См.: Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. Т. 3. С. 198.

[25] См., например: Фрезинский Б.Я. Об Илье Эренбурге: Книги, люди, страны. М., 2013. С. 847–848. Гольдберг добавляет, что эти вопросы касались судьбы Фефера и Бергельсона, к творчеству которых Эренбург был равнодушен, но никак не Маркиша, стихи которого (в переводах) и его самого Эренбург любил.

[26] Фактическая небрежность вообще характерна для книги Ленемана. Так он пишет о поездке Эренбурга в Лодзь весной 1946 года, хотя И.Г. после войны впервые приехал в Польшу в ноябре 1947-го (когда его торжественно принимали в Центральном комитете польских евреев, о чем Ленеман и не упомянул). Или утверждает, что о политически значимой встрече М.М.Литвинова по вопросу о еврейской республике в Крыму с деятелями ЕАК именно Эренбург рассказал Суцкеверу, хотя все обстояло в точности наоборот (см. первую часть этой статьи).